«Я засыпаю и просыпаюсь в тюрьме». Большой разговор с бывшим политзаключенным и правозащитником Владимиром Лабковичем

Это разговор о пяти годах, вычеркнутых из жизни, и о возвращении в изменившийся мир. В интервью «Белсату» Владимир Лабкович вспоминает день своего задержания, рассказывает о выдворении без документов, практике накручивания сроков в тюрьме, последствиях заключения и том, как сегодня выглядит жизнь после неволи.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

Владимиру Лабковичу 47 лет, он юрист и правозащитник «Вясны». Был задержан 14 июля 2021-го вместе с Алесем Беляцким и Валентином Стефановичем. 3 марта 2023-го был приговорен к семи годам лишения свободы по обвинениям в том числе в финансировании групповых действий, грубо нарушающих общественный порядок и контрабанде. 13 декабря 2025 года Лабковича освободили и принудительно вывезли из Беларуси в Украину среди других 123 политзаключенных, после чего Владимир выехал в Литву.

«Они так и говорили: у тебя пожизненное»

– Расскажите про 14 июля 2021-го. Было ли в тот день ощущение, что это история на годы?

– Мы, конечно, предвидели, что наше задержание весьма вероятно. Примерно за сутки до этого мы последний раз встретились «весновской» командой, бывшей тогда в Беларуси: Алесь Беляцкий, я и Валентин Стефанович. Обсудили, как организация будет действовать в случае нашего задержания.

14 июля около 6 утра ко мне начали ломиться в дверь силовики. Я сказал им через дверь, что в квартире трое несовершеннолетних детей, что я открою, и попросил зайти спокойно, без эксцессов. Они зашли без применения физической силы – это было довольно добродушное начало всего моего почти пятилетнего этапа.

Они сказали, что, если я буду вести себя нормально, останутся только трое сотрудников и двое понятых. Сначала их было очень много – весь подъезд. Но они действительно убрали остальных.

Я предложил отправить детей к бабушке, чтобы они не видели происходящего. Они согласились. Дочь сразу все поняла, а мальчики – им было семь лет – спросили, кто эти люди. Я сказал, что это сантехники – якобы ночью прорвало трубу. Они подыграли: сказали, что сейчас все отремонтируют.

Это был последний раз, когда я видел детей. В следующий раз я увидел их уже 17 декабря 2025 года, когда вышел из автобуса в Вильнюсе.

Они не скрывали, что это задержание и домой я не вернусь. Предложили собрать вещи первой необходимости. На том этапе люди, проводившие обыск, выглядели настроенными максимально упростить мне будущую жизнь. Потом следователь сказал, что это надолго и домой я не пойду.

Но у меня не было ощущения, что это пять лет. Я думал, это дело недели, максимум месяца. Я не представлял, во что это на самом деле выльется и что меня ждет дальше в этой системе.

– Если вернуться к 13 декабря 2025 года: в какой момент вы поняли, что это действительно какое-то освобождение, а не очередной этап?

– Весь 2025‑й был для меня самым сложным за этот путь. В 2025 году меня перевели из колонии №17 на тюремный режим. Из тюремного режима меня перевозили в СИЗО КГБ, потом в СИЗО №1 в Колядичах, потом в жодинскую тюрьму №8. До этого я был в могилевской тюрьме №4.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

И все это время мне угрожали новыми уголовными делами: и делом за организацию экстремистского формирования Правозащитный центр «Вясна», и за измену Родине, и даже печально известной 411‑й («Нарушение правил отбывания наказания»).

Все время мне говорили, что все эти происходящие освобождения вообще не обо мне: всех освободят, а такие, как я, останутся.

И я действительно не верил. Если на тебя постоянно сыплются новые и новые статьи, ты понимаешь, что срок, который тебе отмерен судом, абсолютно ничего не значит, это фактически пожизненное заключение. Они так и говорили: у тебя пожизненное.

Я до последнего момента думал, что это просто такая инфильтрация, перевоз тех, кто считается самым упорным, в какое-то отдельное место, где таких, как я, будут держать подальше.

Только когда я увидел представителей украинской власти, солдат в форме с украинскими шевронами, когда увидел над зданием пограничного перехода большой украинский флаг и герб, я понял, что это слишком дорогая декорация для того, чтобы нас просто перевезти в какое-то спецучреждение. Я понял, что это действительно уже передача украинцам.

Кубак Золатавай, рукавіцы Фядуты. У Варшаве адкрылася выстава турэмных артэфактаў

«Де-юре гражданин, де-факто – нет»

– Как вы вообще оцениваете ваше «освобождение» – это обмен, депортация, освобождение, выдворение?

– Это выдворение из страны. Оно абсолютно юридически незаконное. Гражданин страны не может быть лишен возможности свободно возвращаться в свою страну. Он не может быть лишен документов, так как государство обязано выдавать ему документы и оказывать за рубежом юридическую и материальную помощь.

А здесь фактически государственные органы де-факто делают тебя не гражданином. Де-юре ты гражданин страны, а де-факто – нет. Государство не просто отказывается тебе помогать – оно вообще отказывает тебе в базовых правах, связанных с гражданством.

Я, например, был выдворен из страны без документов. Из тех 123 человек, которые были освобождены 13 декабря, около 20 были без документов. Это и медийные лица, и другие люди. По каким критериям отбирали – кого с паспортами, кого без, – я не знаю.

– Каковы перспективы рассмотрения этого кейса с принудительным выдворением в международных инстанциях – в ООН?

– Это нарушение международных стандартов ООН. Я думаю, если ООН еще не отреагировала на это, то должна отреагировать. Но нет механизмов, которые могут заставить Беларусь выполнять свои обязанности. Здесь Беларусь просто грубо нарушает права своих граждан и грубо отказывается от своих международных обязанностей.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

Я, конечно, не большой эксперт в международном праве, но мне кажется, что, к сожалению, нет никакого инструмента, где Беларусь понесла бы ответственность за свои однозначно незаконные действия с точки зрения прав человека и международных обязанностей, которые она добровольно на себя взяла в рамках системы ООН.

«Перед сном я думаю, что я в тюрьме, и когда просыпаюсь, то первая мысль – что я снова просыпаюсь в тюрьме»

– Вы принципиально отказываетесь говорить о том, что с вами происходило в заключении. Почему?

– Думаю, еще не время. За решеткой остаются около 1300 человек. Мы должны нести за них ответственность и понимать, что каждое наше слово откликается давлением на них. И оно действительно мешает возможности того трека, который я очень поддерживаю и который сейчас проводят американцы. Ведь самое главное сейчас – освободить людей.

Моя ситуация не уникальна. К сожалению, все люди, прошедшие через эту мясорубку, действительно подвергались пыткам – как физическим, так и моральным. И то, что с нами происходило, было чрезвычайно трудно. Это все еще слишком близко, поэтому я прошу еще времени и паузы.

– Влияние каких последствий заключения на ваше здоровье вы сейчас чувствуете сильнее всего?

– Конечно, мое пребывание за решеткой не прошло без следов. Здоровье мое сейчас неважное. Последний месяц я фактически только и занимаюсь тем, что каждый день хожу в больницу, прохожу обследования – все заканчивается лечением. Хронические заболевания – у меня язва, и она очень дает о себе знать.

Надо сказать, что и ментальное здоровье не осталось без следов. Мне до сих пор очень тяжело. Я все время, как говорю, засыпаю и просыпаюсь в тюрьме. Перед сном я думаю, что я в тюрьме, и когда просыпаюсь, первая мысль – что я снова просыпаюсь в тюрьме. Это, конечно, психологически довольно тяжело.

– Как бывший политзаключенный и как правозащитник скажите, какая помощь политзаключенным нужна в первые месяцы после освобождения?

– Мне кажется, что все очень индивидуально. У кого-то может быть совсем плохо со здоровьем, и вопрос стоит фактически о спасении жизни. У кого-то со здоровьем может быть гораздо лучше, но реабилитация и лечение все равно могут тянуться довольно долго.

Самое главное – это все-таки моральная и психологическая поддержка. Теплота, забота, внимание, чтобы человек не оставался наедине со своими мыслями. Мне в каком-то смысле проще, потому что я приехал в Вильнюс, где меня ждет семья – мои дети, моя жена. Но большинство людей находятся в совершенно иной ситуации.

Они оторваны от своих родных, оставшихся в Беларуси, и есть большие проблемы даже с тем, чтобы увидеться с ними. И таким людям действительно очень нужна психологическая поддержка и помощь в том, чтобы выйти из этой личной драмы, в которую они все попали.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

«Пять лет для детей – это целая эпоха»

– Как вы переживали разлуку с семьей? Что оказалось самым трудным?

– Самым трудным являются мысли о детях и о жене, забота о том, как они. И действительно –это взросление детей. Например, для нас, взрослых, пять лет – это большой срок, но мы с вами за эти пять лет не очень изменились.

А для детей пять лет – это целая эпоха. Это реально огромный разрыв. Моей дочке было 13 лет, когда я сел за решетку, а когда я вышел, ей буквально через неделю исполнилось 18. Это уже совсем другой человек. Я реально заново с ней знакомился. Мы оба познакомились друг с другом. Она меня еще помнит, а я ее 18-летнюю никогда не помню, так как для меня жизнь была на паузе.

Для меня очень сильным впечатлением было, когда на свое 18-летие дочь вечером предложила, чтобы мы только вдвоем сходили по ее любимым кафе и барам в Вильнюсе. И вот я с уже взрослой дочерью ходил по кафе, она угощала меня разными напитками, и я понимал, что ей уже 18 лет, что уже можно. Это было такое настоящее новое знакомство со своими родными.

С мальчиками немного проще, потому что им было 7 лет, сейчас им 12, и они еще не лишились этой детскости. У них много осталось того, что позволяет мне быстрее наладить с ними коммуникацию. Мы сейчас учим уроки, читаем книжки, обсуждаем ситуации, книги, фильмы.

Сейчас все мое время – это забота о семье и о детях, потому что я, правда, чувствую себя во многом виноватым. Им было очень тяжело. Моя жена пережила чрезвычайные испытания, в том числе когда сама некоторое время была за решеткой. Я понимаю, как это было детям – для них это была трагедия остаться одновременно и без матери, и без отца.

Поэтому я очень стараюсь сейчас наверстать это время. Все свое свободное время посвящаю детям. Раньше значительную часть моей жизни занимала общественная деятельность, сейчас, пока есть возможность и пока коллеги считают, что мне нужен долгий путь восстановления и лечения, я имею больше свободного времени и провожу его с семьей.

Пасля вызвалення: як былыя палітвязні-журналісты асвойваюцца ў эміграцыі

– На пресс-конференции с бывшими политзаключенными в декабре прошлого года в Вильнюсе вы говорили, что вашей дочери исполняется 18 лет и вас больше всего волновало, что ей подарить. В итоге вы решили этот вопрос?

– Знаете, я был поражен. После этого мне начали писать десятками, почти под сотню предложений – что подарить 18-летней девушке на день рождения. От совершенно разных беларусов, которых я, к сожалению, даже не знаю. Я им за это очень-очень благодарен.

Мы с дочкой решили, что это будет новый телефон. Ну и, конечно, то, что нужно девушке, особенно если ей 18 лет и когда уже начинаются такие отношения с парнями, – косметика. Я в этом ничего не понимаю, она сама выбирала.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

– Насколько массовой на самом деле является практика «накрутки» по 411‑й статье («Злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения») изнутри системы?

– До того как попал за решетку, я не представлял масштаба трагедии со статьей 411. Мне казалось, что по всей стране это два-три случая и что это касается в основном агрессивных уголовников, которые открыто противостоят пенитенциарной системе.

На самом деле это имеет абсолютно чудовищные масштабы и касается не только политических, но и криминальных заключенных. Это реальная фальсификация. Сначала фиксируют мелкие «нарушения» – не застегнул пуговицу, не поздоровался. Потом их накапливают. Либо, как в тюрьме №8, – больной человек не сделал в установленное время утреннюю зарядку. За это его признают злостным нарушителем режима и «накидывают» по 411‑м полтора, а то и почти два года.

Например, в жодинской тюрьме №8 на тюремном режиме находится около 50–60 человек – и политических, и неполитических. Из них только за 2025 год девять человек были привлечены по 411‑й статье. Девять – это фактически каждый четвертый или каждый пятый.

Им вешают новые нарушения, они остаются в тюрьме с новым сроком, а после перевода в колонию строгого режима их начинают «раскручивать» снова. Этот конвейер абсолютно непрерывен. Есть случаи, когда люди получали 411‑ю статью по 10–12 раз, у политических заключенных бывает по пять таких эпизодов.

В результате человек испытывает полную беззащитность и отчаяние: весь срок превращается в бесконечное заключение. Это условия пыток, которые очень сильно ломают людей.

Поэтому в рамках переговоров важно не только добиться освобождения людей, но и прекращения репрессий, чтобы не появлялись новые политические заключенные, а также отмены таких извращенных практик.

– Вы раньше говорили, что правозащита стала сильнее, но эмиграция все усложняет. В чем сейчас главные трудности и вызовы?

– У нас нет усталости от того, что все это не останавливается. Мы будем помогать все время. Это наша миссия и наше призвание. С момента создания «Вясны» в 1996 году – скоро 30 лет – мы всегда действовали в режиме то больших, то малых репрессий и постоянно защищали и вытаскивали людей, которые являются политическими заключенными. Это было и остается миссией нашей организации.

Но самые трудные моменты работы за рубежом – это, конечно, отрыв от действительности. Очень важно оставаться в реальном поле, в поле беларусских потребностей. И здесь ключевое – получение информации изнутри страны.

Много людей, которые раньше могли рассчитывать на нашу помощь, сейчас остаются беззащитными, потому что в условиях эмиграции мы фактически не можем им помочь. И, конечно, сбор информации. Мы понимаем, что публикуемый список политических заключенных неполный, и мы это признаем. Но не потому, что мы плохо работаем, а потому, что чрезвычайно трудно добывать эту информацию.

Поэтому этот разрыв между страной и нами – это один из основных вызовов, особенно когда идут процедуры освобождения, чтобы никого не забыть.

Юрист Правозащитного центра «Вясна» и бывший политзаключенный Владимир Лабкович. Вильнюс, Литва. 28 января 2026 года. Фото: Белсат

– Много людей боятся сообщать о своих родных, осужденных по политическим статьям.

– У нас есть случаи, когда люди сообщали нам о своих родственниках, которые находятся в местах лишения свободы и безусловно являются политическими заключенными – по их статусу нет никаких сомнений. Но мы не можем озвучивать и вносить эти фамилии в списки, потому что это категорическое требование близких родственников.

Я считаю, что такое требование не очень правильное, так как оно создает трудности в переговорных процессах. Если фамилия не звучит, о человеке могут действительно забыть. Но мы понимаем людей и стараемся, чтобы такие фамилии все же фигурировали в тех или иных формах, включая обменные механизмы.

– У вас есть приблизительные оценки, сколько реально может быть политзаключенных в Беларуси?

– Я думаю, что как минимум 200–300 человек у нас не попадают в официальные списки. Как минимум.

«Я аднойчы злавіў сябе на тым, што ў галаве няма ніводнай думкі». Павел Севярынец – пра турму, веру і вяртанне дадому

«Не отчаиваться»

– Если бы вы могли обратиться к трем аудиториям – к тем, кто остается за решеткой, к беларусскому обществу внутри страны и к международным акторам, которые ведут переговоры, – что бы вы сказали каждой из них?

– Тем, кто сейчас находится за решеткой, я бы сказал: не отчаивайтесь. Скоро мы обязательно обнимемся. Последний час – он трудный самый. Нужно стиснуть зубы и главное – не отчаиваться. Ведь я, как человек, который там был, знаю, что самое плохое состояние – это состояние отчаяния.

Тем, кто внутри страны, я бы пожелал того же самого – просто не отчаиваться. Все может поменяться, и я на это очень надеюсь, что мы с вами тоже обнимемся.

Тех людей, которые ведут переговоры, я бы тоже попросил, понимая, насколько это тяжело, так как с той стороны переговорщики довольно сложные, – тоже не отчаиваться и продолжать, продолжать разговаривать. Потому что нет ничего важнее судьбы и жизни людей. Больше нет абсолютно ничего, что имело бы значение – ни санкции, ни другие политические мотивы – по сравнению с нашей ответственностью за судьбы и жизни людей, сейчас находящихся за решеткой.